О принуждении к истине - 2

[a_kleber]

В продолжение внутреннего диалога. Это выражение Аристотеля вообще-то. Основа всей западной философии. Небольшой критический экскурс от Шестова на эту тему (Афины и Иерусалим):

------------------------

"Здесь мы касаемся того, что так резко отличает библейскую философию, библейскую мысль или, лучше сказать, библейское мышление от мышления умозрительного, представителями которого являются почти все значительные философы исторического прошлого человечества. Отвергнутое Спинозой - наиболее смелым и откровенным из них - ridere, lugere et detestari, с сопутствующим им flere,<<*3>> является тем измерением мышления, которое совершенно не существует или, точнее, совершенно атрофировалось в человеке, qui sola ratione ducitur. Можно еще сильнее выразиться: условием разумного мышления является готовность отвергнуть все связанные с ridere, lugere et detestari - и в особенности с flere - возможности. Библейское "добро зело" представляется нам фантастической выдумкой, как нам представляется фантастической выдумкой Бог, открывшийся пророку на Синае.

Свои упования мы, знающие люди, связываем с автономной этикой, в ее похвалах мы видим свое спасение, в ее хуле - вечную гибель. "По ту сторону" нудящих истин, "по ту сторону" добра и зла для духа, по-нашему, кончаются все интересы. В мире, управляемом "необходимостью", - назначение человека и единственная цель разумного существа есть исполнение долга: автономная этика венчает собой автономную закономерность бытия. В наиболее наглядном виде противуположность между умозрительной и библейской философией скажется, если мы противупоставим слова Сократа - "высшее благо для человека целые дни проводить в беседах о добродетели" (или спинозовское gaudere vera contemplatione - радость истинного созерцания) - словам ап. Павла, что все, что не от веры, есть грех. Условием "высшего блага" Сократа (или vera contemplatio Спинозы) является готовность знающего человека отказаться от "благословения Божия", в силу которого мир и все, что есть в мире, предназначалось для него. Уже древние прозрели "вечную истину", что человек есть только одно из звеньев бесконечной, не имеющей ни начала, ни конца цепи явлений, и эта вечная истина, конечно, принудительная, пришедшая извне, уже тоже в древности обладала способностью не только подчинять себе философский ум, но и располагать к себе или, как выразился Лейбниц, убеждать.

И вот тут возникает основной философский вопрос, который, к сожалению, не привлек к себе внимания философов: ни самого Лейбница, ни тех, которые до него и после него, explicite или implicite, считали, что вечные истины не только принуждают, но и убеждают. Вопрос о том, что в нашем отношении к истинам существенно: то ли, что они принуждают, или что они убеждают? Иначе говоря: если принуждающая истина нас не убеждает, теряет ли она в силу этого свою истинность? Разве не достаточно для истины обладать принудительной силой? Как говорит Аристотель о Пармениде и других великих философах древности: υπ' αυτης αληθείας αναγκαζόμενοι - принуждаемые самой истиной. Правда, он при этом вздыхает, что ή ανάγκη αμετάπειστόν τι ειναι (необходимость не слушает убеждений), как будто вперед возражая Лейбницу, утверждавшему, что истина делает больше, чем принуждает, что она убеждает. Но Аристотель в конце концов подавил свой невольный вздох и стал прославлять принуждающую истину так, точно она и на самом деле не только принуждала, а убеждала. В новой же философии такие выражения, как лейбницевское "убеждает" и спинозовское vera contemplatione gaudere, являются как бы суррогатом flere и библейского "Бог благословил", незаконно пронесенным в ту область объективного мышления, которая, казалось, с таким тщанием и раз навсегда была очищена от всякого рода Schwärmerei и Aberglauben, засоривших ее главным образом благодаря тысячелетнему соседству со Священным Писанием и его откровениями."

----------------------

Вот это на самом деле тоже очень даже постмодернисткий дискурс, да впрочем этому-то Л.Ш. учился у Ницше, как и сами постмодернисты - тут все подвержено иронии, все статусы и понятия (и даже традиционное понимание священного писания подспудно отрицается и подменяется чем-то другим, вот только не сказано до конца чем же? этого небольшого упущения слишком часто не замечают нынешние религиозно-философствующие, берущие Шестова "на вооружение" в своих пристрастных дебатах, только потому что он казалось бы хвалебно говорит о религии... казалось бы - в этой нарочитой хвалебности, как будто для детей в детсткой книжке - да как впрочем и в нарочитой порицательности в отношении очень даже уважаемых Шестовым и Аристотеля, Гегеля, и уж тем более Спинозы - в этом во всем сквозит не только ирония, а и немножечко издевка над пылким недогадливым читателем, уж разбежавшимся делиться на лагеря... что, как ни удивительно, не мешает постоянному присутствию скорбной ноты во всех шестовских писаниях).