Гроза в буре

[a_kleber]

Искала розановскую статью про Морозова, не нашла покамест, зато попалась малюсенькая зарисовочка из "Уединенного". Розанова конечно можно с легкостью возненавидеть, это ж все по свежей крови писано:

"В террор можно и влюбиться и возненавидеть до глубины души, - и притом с оттенком "на неделе семь пятниц", без всякой неискренности. Есть вещи, в себе диалектические, высвечивающие (сами) и одним светом и другим, кажущиеся с одной стороны - так, а с другой - иначе. Мы, люди, страшно несчастны в своих суждениях перед этими диалектическими вещами, ибо страшно бессильны. "Бог взял концы вещей и связал в узел, - неразвязываемый". Распутать невозможно, а разрубить - все умрет. И приходится говорить - "синее, белое, красное". Ибо всё - есть. Никто не осудит "письма Морозова из Шлиссельбурга" (в "Вести. Евр."), но его "Гроза в буре" нелепа и претенциозна. Хороша Геся Гельфман, - но кровавая Фрумкина мне органически противна, как и тыкающий себя от злости вилкой Бердягин. Всё это - чахоточные, с чахоткой в нервах Ипполиты (из "Идиота" Дост.). Нет гармонии души, нет величия. Нет "благообразия", скажу термином старца из "Подростка", нет "наряда" (одежды праздничной), скажу словами С. М. Соловьева, историка."

Развернутый комментарий к этому из современного исследования:

...."Тема насилия оказалась в эту эпоху необычайно актуальной. Вопрос о понимании в христианстве насилия поднимался еще на Религиозно-философских собраниях весной 1902 года. Мережковский, выступив в прениях по докладу "О свободе совести", говорил о том, что принцип насилия лежит в демоническом начале и союз с насилием - от антихриста. Причем антихрист будет подобен Христу, и в этом кроется опасный соблазн: "Если мы примем меч насилия, то мы отступаем от Христа и попадаем в ложь".31 В стенографическом отчете Религиозно-философских собраний предельно кратко отмечено возражение Розанова.32 В "Записках" Е. В. Дягилевой, тетки Философова, дана развернутая реплика Розанова: ""Это ваша иллюзия Д(митрий) С(ергеевич). Неужели Вы думаете, что все до сих пор ошибались, в средние века и сам Лютер? Насилие и наказание вовсе не противны Христианству. Доказательством служат слова Спасителя о том, что камня на камне не останется в Иерусалиме (...)" Мережковский схватился за голову и закричал: "Тут громадное недоразумение!!"".33 Теперь же отношение Мережковского и Розанова к насилию изменилось, они словно поменялись ролями. Идея о революционном насилии под эгидой Христа оказалась неприемлемой для Розанова.

Роман "Бесы" для Розанова оказался гениальным пророчеством о катастрофах начала XX века. "Для революции в психологическом и идейном отношении не осталось непройденных путей, новых путей после Достоевского", - писал Розанов.34 "Бесы" воспринимались как конкретное проявление идеи радикализма. В новых исторических условиях и Розанов, и Мережковский как будто бы перечитывали Достоевского, воспринимая философский смысл романа в контексте революционных событий начала XX века. И Розанов обнаружил глубинное психологическое родство героев "Бесов" с современными "бомбочинителями". В Ставрогине, Шигалеве, негодяе Верховенском (так полагал Розанов) Достоевский гениально набросал штрихи предшественников террористов: "Для действия не было простора, не было обстоятельств. Вот года два, как "простор" явился: и мы наблюдаем до чего живопись Достоевского угадывала будущее".35 И в подобном взгляде Розанов полностью расходился с Мережковским, увидевшим в "Бесах" пасквиль на революцию. В статье "Революция и религия" Мережковский переосмыслил евангельский эпиграф, раскрывающий идейно-философский смысл романа: защитники православия и самодержавия "похожи на стадо бешеных свиней, летящих с крутизны в пропасть",36 а не "вожди русской революции" (как это трактовалось Достоевским). Его статья "Бес или Бог?", опубликованная в журнале "Образование" (1908. N 8) сразу же после возвращения из Франции, напротив, защищала террор от обвинений в "бесовщине", продолжая центральную идею статьи "Революция и религия". Речь в ней шла о двух казненных террористах. Фрума Мордуховна Фрумкина отточенным ножом ударила в шею генерала Новицкого, начальника киевского жандармского управления. Ее отправили на каторжные работы на 11 лет, но срок вскоре сократили. Она бежала с поселения в Чите и была арестована в Москве, в Большом театре, у ложи московского градоначальника Рейнбота, с браунингом, заряженным отравленными пулями. Фрумкина была заключена в Бутырскую тюрьму, где выстрелом из револьвера ранила тюремного начальника Багрецова. При этом суд пытался всячески спасти ее от казни, но она вынудила судей подписать смертный приговор. Второй изображаемый Мережковским террорист назвал себя Максимом Бердягиным. У него была найдена бомба и браунинг, и он был приговорен к восьми годам каторги. В июле 1907 года он ранил в шею кинжалом, смазанным ядом, начальника Бутырской тюрьмы, в которой содержалась Фрумкина. Накануне казни он диким способом покончил с собой. Сначала Бердягин принял морфий, потом пытался иглой пронзить себе мозжечок, потом налег грудью на гвоздь, пытаясь пробить себе легкое и сердце, и наконец, черенком ложки перерезал себе сонную артерию. К этим явным фактам "бесноватости" давался комментарий, сопровождаемый евангельским текстом: "едва вынимают меч из ножен, как раздается веление: довольно, оставьте, вложите меч в ножны. И отсеченное ухо раба Малха исцеляется.37 Жалят безвредно, как пчелы, чтобы, ужалив, самим умереть. Не убийцы, а жертвы".38 Вывод Мережковского был, мягко говоря, странен: оказывается, террористы сами жертвы, а их беспомощность (они ведь так никого и не убили!) не простая случайность. Террористы приняли смерть, чтобы возвестить "благую весть", исповедовать новую религию: "Самая тяжкая ноша и есть ноша меча, ноша крови, ноша любви ненавидящей".39

Для Розанова подобная интерпретация террора была абсолютно не понятна. Как можно оправдывать обагряющих руки в крови? России", гибель для ее будущего. Он начал встречаться с Мережковскими с осени 1908 года на заседаниях Петербургского Религиозно-философского общества. Мережковский сразу же внес в заседания общества новый мятежный дух. Радикализм "трио" после возвращения из Франции - их резкое "полевение" - будет очевиден. Розанов, как вспоминала Гиппиус позже, хотя ходил на заседания, но никаких докладов не читал, поскольку острота лежала в чуждом ему вопросе о "религиозной общественности".40"....

------------------

УПД. Выяснила, почему не могла найти статью Розанова о Морозове - п.ч. ее нет в интернете. А нет ее в интернете, п.ч. туда до сих пор не выложен один из томов 30-томника, где собраны статьи и очерки от 1910 г. Зато у меня этот том есть - Загадки русской провокации. Придется выкладывать, а то нехорошо. Подозреваю, что все, кто хотел эти книги купить, уже купили - бедное издательство Республика не обанкротится ли, если я немножечко ущемлю их права? Я там у них была, реально все на соплях держится, но как-то держится.

-------

"Г-н Н. Морозов замечателен четырьмя вещами: 1) тем, что он 20 лет просидел в Шлиссельбургской крепости, 2) тем, что, выйдя из нее, он немедленно женился, о чем говорил весь Петербург, 3) что он нелепо объяснил Апокалипсис и 4) что Репин написал с него изумительный портрет, но сбоку, так что глаз не видно, "глаза" портрета ничего не говорят... Этими четырьмя поступками он составил себе быструю репутацию колеблющегося смысла, но настолько громкую, что куда бы ни появился, что бы ни написал, все бегут смотреть или спешат читать: "А, да ведь это Н. Морозов", "который 20 лет просидел в одиночке, вышел и женился". Признаюсь, репутация его мне не нравилась, и в особенности казалась нескромною явная претенциозность в науке, которую он хотел "переворотить и обновить"... Он о чем-то совещался и что-то оспаривал и у Д. И. Менделеева насчет его периодического закона элементов, и тоже "не соглашаясь", "опровергая" и "открывая новое". - Но вот однажды я увидел его на одном литературном чтении, в память умершей Марии Добролюбовой, - сестры милосердия, мечтательницы и радикалки, - девушки редкой духовной красоты, судьбы и странности. Тут "сверх программы" он прочел "новое свое стихотворение"... о том, что "птички умирают зимою, и если бы зимы не было, то и птички бы не умирали". Ничего в стихотворении не было, но публика хлопала ему до одурения, как "шлиссельбуржцу". <...>"

Василий Розанов: Новый Робинзон <Н.Морозов. Письма из Шлиссельбурга> - Новое время, 13.4.1910. №12244.
В сб. Загадки русской провокации, Республика, 2005 г, стр. 129-132

полностью выложено здесь