Два воспоминания

[a_kleber]

Современное интервью для книги воспоминаний о войне:

"Привезли нас, как баранов, в телячьих вагонах под Москву. В моём подразделении были и таджики, и узбеки, и киргизы. По-русски понимают плохо, плавать не умеют. Дали нам приказ взять деревню Юдино под Смоленском. Приказ есть приказ, я под козырёк и выполнять. Деревня на другом берегу реки была. Часть этих детей пустынь утонула, когда речку форсировали. Вышли на берег, поднял солдат в атаку, а навстречу шквальный огонь. А у нас был один пулемет на весь батальон. Сколько ребят полегло! Мне руку прострелили насквозь. Взял её другой рукой и держу. Друг мне помог её перевязать. Не взяли мы деревню тогда. А живыми в моём батальоне только двое остались."

В середине этого монолога человек расплакался, когда говорил, что остались они только вдвоем. А потом слезы вытер, посмотрел на нас как-то странно, и я увидела жуткий страх в его глазах. "А вы что это выспрашиваете? Вы это откуда? Ничего я вам не говорил, убирайтесь отсюда!" Мы с другой журналисткой попятились от неожиданности, а я только за калиткой поняла, что этот страх остался у него со времен сталинизма, когда ничего лишнего говорить было нельзя. Имя этого человека единственное, измененное в книге, потому что записать на магнитофон мы записали, но его добро на публикацию мы не получили. Испугался он нас. Дяденьке было уже за 80, и жизнь позади, а вот память о страхе перед гебистами осталась.

Николай Никулин, современное послесловие к книге воспоминаний о войне от 1975 г:

"Эта рукопись возникла в основном осенью 1975 года. В нее были добавлены дневники боев 311 с. д., написанные в 1943 году и глава «Сон» — 1945 года. Еще несколько незначительных подробностей в разных местах добавлены позже. В целом же эти записки — дитя оттепели шестидесятых годов, когда броня, стискивавшая наши души, стала давать первые трещины. Эти записки были робким выражением мыслей и чувств, долго накапливавшихся в моем сознании. Написанные не для читателя, а для себя, они были некой внутренней эмиграцией, протестом против господствовавшего тогда и сохранившегося теперь ура-патриотического изображения войны.

Прочитав рукопись через много лет после ее появления я был поражен мягкостью изображения военных событий. Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты. Многое выглядит гораздо более мирно, чем в 1941 — 1945 годах. Сейчас я написал бы эти воспоминания совершенно иначе, ничем не сдерживая себя, безжалостней и правдивей, то есть, так как было на самом деле. В 1975 году страх смягчал мое перо. Воспитанный советской военной дисциплиной, которая за каждое лишнее слово карала незамедлительно, безжалостно и сурово, я сознательно и несознательно ограничивал себя. Так, наверное, всегда бывало в прошлом. Сразу после войн правду писать было нельзя, потом она забывалась, и участники сражений уходили в небытие. Оставалась одна романтика, и новые поколения начинали все сначала..."