(no subject)

«У места слияния рек Тютихе и Инза-Лазагоу живут китайцы и туземцы. Я насчитал сорок четыре фанзы, из числа которых было шесть тазовских. Последние несколько отличаются от тех тазов, которых мы видели около залива Ольги. У них и физический облик был уже несколько иной. Вследствие притеснения китайцев и злоупотребления спиртом они находились в ужасной нищете. Позаимствовав кое-что от китайской культуры, они увеличили свои потребности, но не изменили в корне уклада жизни, вследствие чего началось быстрое падение их экономического благосостояния. У стариков ещё живы воспоминания о тех временах, когда они жили одни и были многочисленным народом. Тогда не было китайцев, и только с приходом их появляются те страшные болезни, от которых они гибли во множестве. Среди тазов я не нашёл ни одной семьи, в которой не было бы прибора для курения опиума. Особенно этой пагубной страсти преданы женщины.

Тут я нашёл одну старуху, которая ещё помнила свой родной язык. Я уговорил её поделиться со мной своими знаниями. С трудом она могла вспомнить только одиннадцать слов. Я записал их, они оказались принадлежащими удэгейцам. Пятьдесят лет тому назад старуха (ей тогда было двадцать лет) ни одного слова не знала по-китайски, а теперь она совершенно утратила все национальное, самобытное, даже язык.»

(В.К.Арсеньев)

(no subject)

«Я сразу узнал в нём искателя женьшеня. Одет он был в рубашку и штаны из синей дабы, кожаные унты, а на голове красовалась берестяная шляпа. Спереди на нём был надет промасленный передник для защиты одежды от росы, а сзади к поясу привязана шкура барсука, позволявшая садиться на мокрый валежник без опасения замочить одежду. У его пояса висел нож, костяная палочка для выкалывания женьшеня и мешочек, в котором хранились кремень и огниво. В руках китаец держал длинную палку для разгребания травы и листвы под ногами.

Дерсу сказал ему, чтобы он не боялся и подошёл поближе. Это был человек лет пятидесяти пяти, уже поседевший. Лицо и руки у него так загорели, что приняли цвет оливково-красный. Никакого оружия у него не было.»

...

«Некоторые деревья поражали своей величиной. Измеренные стволы их в обхвате на грудной высоте дали следующие цифры: кедр – 2,9, пихта – 1,4, ель – 2,8, берёза белая – 2,3, тополь – 3,5 и пробковое дерево – 1,4 метра.»

(В.К.Арсеньев)

(no subject)

«Неподалёку от скалы находилась лудева, то есть забор, преграждавший животным доступ к водопою. Он был сделан частью из буреломного леса, частью из живых деревьев. При помощи кольев валежник закрепляется так, чтобы животные не могли разбросать его ногами. Кое-где оставляются проходы, в которых копаются глубокие ямы, сверху искусно замаскированные травой и сухой листвой. Ночью олени идут к воде, натыкаются на забор и, пытаясь обойти его, попадают в ямы. Такие лудевы тянутся иногда на 50 километров с лишним и имеют около двухсот действующих ям.»

(В.К.Арсеньев)

(no subject)

«Когда мы вышли с бивака, солнце стояло уже низко над горизонтом. Золотистые лучи его пробивались между стволами деревьев в самые затаённые уголки тайги. Лес был удивительно красив в эту минуту. Величественные кедры своей тёмной хвоей как будто хотели прикрыть молодняк. Огромные тополи, насчитывающие около трехсот лет, казалось, спорили в силе и мощности с вековыми дубами. Рядом с ними в сообществе росли гигантские липы и высокоствольные ильмы. Позади них виднелся коренастый ствол осокоря, потом чёрная берёза, за ней – ель и пихта, граб, пробковое дерево, жёлтый клён и т. д. Дальше за ними уже ничего не было видно. Там все скрывалось в зарослях крушины, бузины и черёмушника.»

(В.К.Арсеньев)

(no subject)

«Вскоре после полудня мы дошли до знакомой нам фанзы Иолайзы. Когда мы проходили мимо тазовских фанз, Дерсу зашёл к туземцам. К вечеру он прибежал испуганный и сообщил страшную новость: два дня тому назад по приговору китайского суда заживо были похоронены в земле китаец и молодой таз. Такое жестокое наказание они понесли за то, что из мести убили своего кредитора. Погребение состоялось в лесу, в расстоянии одного километра от последних фанз. Мы бегали с Дерсу на одно место и увидели там два невысоких холмика земли. Над каждой могилой была поставлена доска, на которой тушью были написаны фамилии погребённых. Усопшие уже не нуждались в нашей помощи, да и что могли сделать мы вчетвером среди хорошо вооружённых китайских охотников?

Я полагал провести в фанзе Иолайза два дня, но теперь это место мне стало противным. Мы решили уйти подальше и где-нибудь в лесу остановиться на днёвку.»

(В.К.Арсеньев)

(no subject)

«К вечеру небо снова заволокло тучами. Я опасался дождя, но Дерсу сказал, что это не туча, а туман и что завтра будет день солнечный, даже жаркий. Я знал, что его предсказания всегда сбываются, и потому спросил его о приметах.

– Моя так посмотри, думай – воздух лёгкий, тяжело нету, – гольд вздохнул и показал себе на грудь.

Он так сжился с природой, что органически всем своим существом мог предчувствовать перемену погоды. Как будто для этого у него было ещё шестое чувство.»

(В.К. Арсеньев)

О судьбе

«В театре "Deutsche Kunst"

Грусть, тоска... какое-то задыхание в груди, страшное разочарование и желание "схватиться за что-нибудь", - вот глухие, темные чувства, с какими я ехал после четвертого дня "Кольца Нибелунгов", в "Deutsche Kunst", по мюнхенским аллеям-улицам. У меня было намерение писать и о театре, и о многом в связи с ним, но волна ощущений, поднятых "последним днем", вдруг раскрошила в куски все намерения, и я возвращался чем-то убитый и в отношении себя, и "всего, всего". Огромная и страшно нарядная толпа, наполнявшая театр и теперь разбежавшаяся по всем направлениям, мне представилась чем-то ненавистным, убогим и отвратительным. Хотелось сорвать эти кружева и шелки, обидеть эти "счастливые физиономии", ничего не выражающие. "Неужели они ничего не понимают?" "Что это настало за время?" Но мысль пулею переносилась от "них" к "себе" и, не находя здесь удовлетворения, - вырастала в страх, в тревогу, тоску, какую-то внутреннюю и вместе всеобщую. Светились две точки:

неизбежность

и другая мысль:

ответственность.

Припоминалось то мелко и безобразное, мышиное и заячье, что есть во всякой личности и биографии, и так хотелось, чтобы этого не было... И так невозможно было, чтобы его не было! "Случилось", "было". И слова эти, - огромные слова:

ответственность.

Перед кем? Перед Богом? Перед людьми? Скорее всего, - перед Судьбою, которая есть какой-то синтез и "Бога" и "людей", есть проекция Бога и людей, "на меня проложенная" и в которой я барахтаюсь совершенно бессильно; и не могу ничего, и понимаю очень мало...

"Но все взыщется"... "Все замечено, что было, - и свяжется неизбежно с тем, что настанет"... "И тогда уже поздно будет ахать и вздыхать"...

Таково действие музыки. Этих громадных волн звуков, которые поднял Вагнер и которые катятся на вас из невидимого оркестра, подавляя, подчиняя, убеждая в чем-то грозном и страшном, что есть, но чего вы не видели в дневном освещении и что давно забыли "в суете". Вагнер будит страшно серьезное, с чем мы родились, "пришли на землю", но что сейчас же после рождения потеряли и забыли. Он будит страшно ответственное и сложное:

я человек,

с пробуждением чего мысль не может успокоиться, то маленькое "животное", в которое мы все перерабатываемся обстоятельствами, что ли, но в основе, конечно, просто легкомыслием... своим, моим легкомыслием.

Жалость... Жалко человека, меня, "наших", всех... Музыка Вагнера раздавливает личную гордость - это главное ее действие. Ту гордость, в которую мы все, в сущности, страшно погружены, делаем ради нее 3/4 своей "жизни", когда, в сущности, ради нее и совсем ничего не стоит делать, потому что самый-то "божок" этот такой маленький и призрачный... Вагнер вдруг обволакивает эту "гордость", это "я" такими звуковыми "обстоятельствами", среди которых оно теряется и исчезает, чувствует полную свою беспомощность, разбитость, утлость... »

(В.В. Розанов, Загадки русской провокации, стр. 248)