![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
a_kleber«В театре "Deutsche Kunst"
Грусть, тоска... какое-то задыхание в груди, страшное разочарование и желание "схватиться за что-нибудь", - вот глухие, темные чувства, с какими я ехал после четвертого дня "Кольца Нибелунгов", в "Deutsche Kunst", по мюнхенским аллеям-улицам. У меня было намерение писать и о театре, и о многом в связи с ним, но волна ощущений, поднятых "последним днем", вдруг раскрошила в куски все намерения, и я возвращался чем-то убитый и в отношении себя, и "всего, всего". Огромная и страшно нарядная толпа, наполнявшая театр и теперь разбежавшаяся по всем направлениям, мне представилась чем-то ненавистным, убогим и отвратительным. Хотелось сорвать эти кружева и шелки, обидеть эти "счастливые физиономии", ничего не выражающие. "Неужели они ничего не понимают?" "Что это настало за время?" Но мысль пулею переносилась от "них" к "себе" и, не находя здесь удовлетворения, - вырастала в страх, в тревогу, тоску, какую-то внутреннюю и вместе всеобщую. Светились две точки:
и другая мысль:
Припоминалось то мелко и безобразное, мышиное и заячье, что есть во всякой личности и биографии, и так хотелось, чтобы этого не было... И так невозможно было, чтобы его не было! "Случилось", "было". И слова эти, - огромные слова:
Перед кем? Перед Богом? Перед людьми? Скорее всего, - перед Судьбою, которая есть какой-то синтез и "Бога" и "людей", есть проекция Бога и людей, "на меня проложенная" и в которой я барахтаюсь совершенно бессильно; и не могу ничего, и понимаю очень мало...
"Но все взыщется"... "Все замечено, что было, - и свяжется неизбежно с тем, что настанет"... "И тогда уже поздно будет ахать и вздыхать"...
Таково действие музыки. Этих громадных волн звуков, которые поднял Вагнер и которые катятся на вас из невидимого оркестра, подавляя, подчиняя, убеждая в чем-то грозном и страшном, что есть, но чего вы не видели в дневном освещении и что давно забыли "в суете". Вагнер будит страшно серьезное, с чем мы родились, "пришли на землю", но что сейчас же после рождения потеряли и забыли. Он будит страшно ответственное и сложное:
с пробуждением чего мысль не может успокоиться, то маленькое "животное", в которое мы все перерабатываемся обстоятельствами, что ли, но в основе, конечно, просто легкомыслием... своим, моим легкомыслием.
Жалость... Жалко человека, меня, "наших", всех... Музыка Вагнера раздавливает личную гордость - это главное ее действие. Ту гордость, в которую мы все, в сущности, страшно погружены, делаем ради нее 3/4 своей "жизни", когда, в сущности, ради нее и совсем ничего не стоит делать, потому что самый-то "божок" этот такой маленький и призрачный... Вагнер вдруг обволакивает эту "гордость", это "я" такими звуковыми "обстоятельствами", среди которых оно теряется и исчезает, чувствует полную свою беспомощность, разбитость, утлость... »
(В.В. Розанов, Загадки русской провокации, стр. 248)
Грусть, тоска... какое-то задыхание в груди, страшное разочарование и желание "схватиться за что-нибудь", - вот глухие, темные чувства, с какими я ехал после четвертого дня "Кольца Нибелунгов", в "Deutsche Kunst", по мюнхенским аллеям-улицам. У меня было намерение писать и о театре, и о многом в связи с ним, но волна ощущений, поднятых "последним днем", вдруг раскрошила в куски все намерения, и я возвращался чем-то убитый и в отношении себя, и "всего, всего". Огромная и страшно нарядная толпа, наполнявшая театр и теперь разбежавшаяся по всем направлениям, мне представилась чем-то ненавистным, убогим и отвратительным. Хотелось сорвать эти кружева и шелки, обидеть эти "счастливые физиономии", ничего не выражающие. "Неужели они ничего не понимают?" "Что это настало за время?" Но мысль пулею переносилась от "них" к "себе" и, не находя здесь удовлетворения, - вырастала в страх, в тревогу, тоску, какую-то внутреннюю и вместе всеобщую. Светились две точки:
неизбежность
и другая мысль:
ответственность.
Припоминалось то мелко и безобразное, мышиное и заячье, что есть во всякой личности и биографии, и так хотелось, чтобы этого не было... И так невозможно было, чтобы его не было! "Случилось", "было". И слова эти, - огромные слова:
ответственность.
Перед кем? Перед Богом? Перед людьми? Скорее всего, - перед Судьбою, которая есть какой-то синтез и "Бога" и "людей", есть проекция Бога и людей, "на меня проложенная" и в которой я барахтаюсь совершенно бессильно; и не могу ничего, и понимаю очень мало...
"Но все взыщется"... "Все замечено, что было, - и свяжется неизбежно с тем, что настанет"... "И тогда уже поздно будет ахать и вздыхать"...
Таково действие музыки. Этих громадных волн звуков, которые поднял Вагнер и которые катятся на вас из невидимого оркестра, подавляя, подчиняя, убеждая в чем-то грозном и страшном, что есть, но чего вы не видели в дневном освещении и что давно забыли "в суете". Вагнер будит страшно серьезное, с чем мы родились, "пришли на землю", но что сейчас же после рождения потеряли и забыли. Он будит страшно ответственное и сложное:
я человек,
с пробуждением чего мысль не может успокоиться, то маленькое "животное", в которое мы все перерабатываемся обстоятельствами, что ли, но в основе, конечно, просто легкомыслием... своим, моим легкомыслием.
Жалость... Жалко человека, меня, "наших", всех... Музыка Вагнера раздавливает личную гордость - это главное ее действие. Ту гордость, в которую мы все, в сущности, страшно погружены, делаем ради нее 3/4 своей "жизни", когда, в сущности, ради нее и совсем ничего не стоит делать, потому что самый-то "божок" этот такой маленький и призрачный... Вагнер вдруг обволакивает эту "гордость", это "я" такими звуковыми "обстоятельствами", среди которых оно теряется и исчезает, чувствует полную свою беспомощность, разбитость, утлость... »
(В.В. Розанов, Загадки русской провокации, стр. 248)
