О принуждении к истине - 1

[a_kleber]

Искала происхождение выражения "принуждение к истине" (звучит средневеково), пока не нашла. Зато нашла нечто на тему. Слегка длинно, но зато интересно. Это Хабермас, "Философский дискурс о модерне". Дата этого текста - 1985 год.

--------------
"....Другую и более важную роль играет риторическое в языке собственно литературной критики и философии. Они решают парадоксальные задачи: и содержание экспертных культур, в которых всегда под отдельными аспектами значимости накапливается знание, необходимо довести до повседневной практики, где все функции языка и аспекты значимости еще теснее переплетаются и формируют синдром. Эту задачу опосредования литературная критика и философия должны решить средствами выражения, взятыми у тех видов языка, которые специализируются на вопросах вкуса и истинности. Они могут разрешить этот парадокс, расширяя и обогащая свои специальные языки в той мере, в какой это необходимо, чтобы прицельно соединить с явными содержаниями высказывания косвенные сообщения. Этим объясняется тот факт, что исследования литературных критиков и философов в равной мере отличает присутствие мощного элемента риторики. Выдающиеся критики и великие философы являются и крупными писателями. В своих риторических достижениях литературная критика и философия родственны литературе — и, следовательно, также друг другу. Но этим их родство исчерпывается. Дело в том, что риторические средства в двух областях подчинены разным формам аргументации.

Философское мышление, если, согласно рекомендациям Деррида, оно освобождается от обязательства решать проблемы и литературно-критически переосмысливается, лишается не только присущей ему серьезности, но и результативности. И наоборот, литературная критика теряет свою способность выносить суждения, когда она, как представляется последователям Деррида на литературных факультетах, переключается с присвоения содержаний эстетического опыта на метафизическую критику. В результате ложной ассимиляции одной отрасли деятельности другой обе лишаются субстанциональности. Теперь мы возвращаемся к вопросу, с которого начали. Тот, кто перемещает радикальную критику разума в область риторики, чтобы преодолеть парадоксальность ее самонаправленности, притупляет остроту самой критики разума. Ложная претензия на то, чтобы снять жанровое различие между философией и литературой, не может вывести из апории.*

____________

*) И все же наше рассуждение привело к той точке, из которой видно, почему Хайдеггер, Адорно и Деррида вообще оказались в плену этой апории. Они защищаются так, словно живут, как и первое поколение учеников Гегеля, в тени «последних» философов; они все еще протестуют против тех «сильных» понятий теории истины и системы, которые уже более ста пятидесяти лет назад отошли в прошлое. Они еще верят, что должны пробудить философию от того, что Деррида называет «сном и мечтой ее сердца». Они считают, что обязаны вырвать философию из объятий иллюзии о возможности создать теорию, которая вправе сказать последнее слово. Такая всеобъемлющая, закрытая и окончательная система высказываний должна формулироваться на таком языке, который сам себя разъясняет, не требует и не допускает дальнейших комментариев, полагая конец истории влияний, в которой одни интерпретации бесконечно нагромождаются на другие. Рорти говорит в этой связи о требовании языка, «который не поддается лакировке, не требует интерпретации; позднейшие поколения не смогут дистанцироваться от него и не будут насмехаться над ним. Это надежда на словарь внутренне и самоочевидно окончательный, такой словарь будет не просто самым объемным и функциональным словарем из тех, которые нам удалось разработать на сегодняшний день» (Rorty R. 1982, 93f.).

Если бы разум под страхом гибели принуждали к тому, чтобы следовать классическим целям метафизики, как им следовали философы от Парменида до Гегеля; если бы разум как таковой (пусть в его гегелевском понимании) стоял перед альтернативой — придерживаться понятий теории, истины и системы, как они понимались великой традицией, или довериться самому себе, — в этом случае нужна соразмерность в критике разума; действительно, она может быть глубокой настолько, чтобы достигнуть корней и истоков; следовательно, такая критика не может избежать парадокса самонаправленности. Так это представлялось Ницше. И, к сожалению, Хайдеггер, Адорно и Деррида путаются в сохранившихся в философии универсалистских постановках вопросов; воспринимают их как давно отошедшие в прошлое статусные притязания, которые философия в свое время выдвигала для своих ответов. Сегодня, однако, очевидно, что масштаб универсальных вопросов — например, о необходимых условиях рациональности высказываний, общих прагматических предпосылок коммуникативного действия и аргументации, — хотя и неизбежно выражен в грамматической форме универсальных высказываний, но не выражен в безусловности значения или «последнего обоснования», которое несло бы ответственность за сами эти вопросы и их теоретические рамки. Фаллибилистское сознание наук уже давно настигло и философию.

Даже захваченные этим фаллибилизмом, мы, философы и нефилософы, ни в коем случае не отказываемся от притязаний на истину. В перформативном представлении от первого лица притязания на истину — в своем качестве притязаний — трансцендентны пространству и времени. Но мы также знаем, что для претензий на истинность не существует нулевого контекста. Они вырастают здесь-и-сейчас и подвластны критике. Поэтому мы принимаем в расчет тривиальную возможность: завтра или в другом месте эти претензии будут пересмотрены. Философия сегодня, как и всегда, видит в себе защитницу рациональности, понятий в смысле эндогенного нашей форме жизни притязания на разум. На практике философия, однако, предпочитает комбинацию сильных высказываний со слабыми статусными притязаниями, которым тоталитарность фактически не присуща; поэтому против них нельзя использовать обобщающую критику разума. (В этой связи см.: Habermas J. Die Philosophie als Platzhalter und Interpret // Habermas J. Moralbewuptsein und kommunikatives Handeln. Ffm., 1983. S. 7ff.)

--------------